Художник появился в Нью-Йорке, чтобы представить очередной проект - благотворительный аукцион собственных работ и своих друзей, средства от которого будут направлены в помощь Японии, пострадавшей в прошлом году от сильнейшего землетрясения и цунами. Правда, на последних холстах Мураками его ДОБ не радуется жизни под галлюциногенными грибами, а кричит, как на композиции "Новый день".

Эти работы я делал уже после трагедии. Никто тогда не мог улыбаться в Японии, и я не мог. Мы жили выпусками новостей, в которых самой главной была информация о радиационном фоне, - вспоминает Мураками.

Он находился в своей токийской студии, когда в три часа по местному времени объявили о разрушительном цунами, обрушившемся на страну. Из шока художника вывел звонок друга Йошитомо Наро, который находился в 100 километрах от эпицентра бедствия. Его первыми словами были "как мы можем помочь?". Тогда, в первый день национальной трагедии и родилась идея аукциона, который состоялся на нынешней неделе. К японскому проекту сразу примкнули многие известные американские художники - Джеф Кунс, Дэмиан Херст.

"Кунс сразу сказал "да" и создал работу специально к аукциону. Херст меня удивил своим желанием быть с нами, я знал, что у него и так очень много собственных благотворительных проектов, но его ответ был таким же быстрым", - вспоминает Мураками.

Японская суперплоскость

Мураками известен как ниспровергатель японской традиции, художественный бунтарь, заявивший однажды, что все современное искусство Японии ни что иное как субкультура. В своих книгах он разъясняет придуманный им принцип "суперплоскости" восприятия, когда вкус высших слоев мало чем отличается от масс. Именно это соединение - высокого и низкого - Такаси воплощает в своих работах.

Его, на первый взгляд, гротескно-эротический "одинокий ковбой" являет собой воплощение японского общества после Второй мировой войны.

"Я могу объяснить, что хотел сказать. Акт самоудовлетворения, которым занимается мой персонаж, - это бесплодность усилий, не способных ничего зародить. Это фантазии, заменившие реальность. А всколоченные именно в такой манере волосы - это воинственная прическа еще со времен самураев. Мое искусство - о политике и социуме. После второй мировой Япония до сих пор не может найти себя, своей национальной идеи. Отсюда и затяжная депрессия, отсутствие героев и идеалов", - рассказал Мураками.

В общем, в подавляющем большинстве фаллических сюжетов художника надо искать политический подтекст: эдакая японская симптоматика, обернутая в американский поп-арт.

Поп-арт пришел в его детство вместе с американскими оккупационными войсками, квартировавшими в Японии с 1945 года. Доступность, понятность, простота дизайна американских предметов быта - будь то пачка сигарет или воспетая Энди Уорхолом банка супа "Кемпбелл" - стали первыми фетишами будущего пионера японской поп-культуры.

"Каждая моя работа вдохновлена американским абстракционизмом, который захватил мое воображение еще в колледже. Я дитя оккупации, и американская поп-культура была частью моего детства. Поп-культура существует для того, чтобы донести свои сложные идеи в понятной форме, сделать сложное простым", - считает Мураками.

Между ковбоем и самураем

Художник, наконец, объяснил, что означает имя его любимого героя - ДОБ (DOB), который с холстов и "мультиков" перепрыгнул на одежду Gucci и сумки Louis Vitton. Это вовсе не популярная в США аббревиатура, означающая дату рождения (Date of birth), а созвучное японскому слову "шутка".

Мураками и шутит и работает только по вдохновению.

Иногда я по нескольку недель или месяцев ничего не могу делать. Потом, словно, вспыхивает в голове идея - и тогда я уже не могу оторваться от работы, - рассказал художник.
Сначала он готовит компьютерный дизайн. Это, по его словам, происходит быстро, а на исполнение замысла на холсте уходят месяцы.

Несмотря на свою увлеченность американским поп-артом, Мураками внешне мало похож на представителей американского авангарда. Он кланяется по японской традиции, скупо жестикулируя в разговоре держит закрытой ладонь, а когда стоит, сцепляет впереди руки в замок. Лишь когда Мураками разговорится о своих работах, его движения начинают напоминать ритуальные пассы. Он одет без всякого эпатажа в консервативный черный пиджак, белую рубашку, а на ногах - грубые черные башмаки для нью-йоркской дождливой осени. Зато убранные в пучок на затылке волосы и усы с небольшой бородкой напоминают традицию самураев. На вопрос, сознательно ли выбран имидж самурая и отвечает ли он внутреннему поиску художника, Мураками смутился.

"Да... Не знаю... Надеюсь," - сказал он.